В этой пустыне то и дело встречались пустые раковины и огромные, что твой дом, остовы китов и других странных тварей. Песок засыпал их и шлифовал, подгоняемый злыми ветрами, так что остовы блестели белизной на желтовато-буром фоне ландшафта. Десятый день их караван пробирался среди песков жестокой пустыни, которая когда-то была по легендам дном моря.
Днем солнце палило нещадно. Так, что казалось, сжигает плоть до костей, и предводителю каравана то и дело приходил в голову вопрос: почему кости белые, неужели они не обуглятся под этим горячим солнцем? Но они ехали дальше, и кости были белы, как одежды всех в караване, а солнце казалось черным.
Ночью было не лучше. Лютый холод пробирал, заставляя жаться к огню, а песок покрывался блестящим слоем инея. Звезды кололи взглядами, словно бы это их немеркнущий суровый взгляд примораживал и холодил землю.
Люди сидели у костров и рассказывали сказки и предания, передававшиеся внуку от деда сквозь толщу времени и от купца в жадно протянутые уши по дорогам пространства. У них в караване хватало и стариков, и купцов, так что каждую ночь было, что послушать, ежась под взглядами звезд.
Юный принц поначалу молчал и только слушал: изумленно или скучающе. Он путешествовал по землям отца своего и предводителю караванов несказанно повезло, что он почтил своей милостью именно его черед отправляться через великую пустыню, которую в народе называли горькой. То ли от слез, пролитых семьями по пропавшим и не вышедшим из нее, то ли от страданий, уготованных в ней путнику. Но предводитель каравана, не первый десяток лет бороздивший ее пески, был уверен, что дело в песке, постоянно хрустящем на зубах, приносящем горечь полыни, которой росло предостаточно по краям пустыни, и соли, неизвестно как оказавшейся здесь. Впрочем, в одну из ночей принц открыл эту тайну.
Ему стало скучно слушать и он решил тоже рассказать всем историю. Но сказок он не знал, то есть, не знал таких, какие бы ни знали все присутствующие, включая верблюдов и мулов. Зато он знал многое другое, написанное в книгах и рассказанное ему придворными мудрецами, что для собравшихся здесь людей могло сойти за историю.
Итак, рассказывал принц, если подняться в небо на крыльях ястреба, под самые облака, а потом еще выше, до вершины самой высокой из гор, а потом еще выше, туда, где в небесном просторе летают огненные ифриты и молниеносные джинны, а потом еще – к самому хрустальному своду, за которым сияют солнце и луна, и приколоченные волей Творца драгоценные гвоздики звезд… С этой небывалой высоты можно окинуть взглядом землю и море, увидеть весь континент и обнаружить, что похож он на женщину, спящую на постели из вод. А там, где цепочка их каравана иглой вышивает безжизненную гладь пустыни, находится сердце женщины.
Мудрые говорили, рассказывал принц, что в иные времена, которых никто из живущих не помнит, было два континента, и второй очертаниями своими напоминал мужчину-воина. Люди тогда ходили по морям, как по суше, не боясь бурь и глубоких вод, и то и дело сновали между материками, словно дети, играющие между смеющимися родителями. И был тогда золотой век, не было войн и болезней.
Вот только потом что-то случилось. Твердь неба была расколота прилетевшей из неведомой дали огненной стрелой, выкованной из дивного железа, в сотни раз острее и прочнее горных лат. Этой стрелой был ранен воин, чья красная кровь кипела и небо чернело от ужаса этой потери. Не было ни у кого сил залечить раны гиганта, не было лекаря, чтобы ему помочь. Так он погиб, погрузившись под траурное покрывало вод, и лишь несколько островов выдавали присутствие его покалеченного тела. Женщина же плакала много дней и ночей подряд. Укрывалась траурной черной вуалью, за которой не было видно солнца, под которой стаей голодных волков рыскали ее стоны и причитания, вырывали деревья, разрушали города и губили посевы. Сердце же ее так разрывалось от боли, что она, прежде державшая его открытым миру, прикрыла рукой, да так и уснула, свернувшись на постели мировых вод. А сердце, бывшее морем, высохло и превратилось в пустыню.
Не осталось тех, кто помнил бы эти черные дни и ночи. Все живые погибли, все дома были разрушены. И только горстка людей, болтавшихся в малой скорлупке корабля остались. Когда успокоилось море и просветлело небо, смогли они выйти на берег, и, хоть не все из них дожили до этого дня, радости их не было предела. С тех пор лодки и корабли почитались как символ надежды на спасение в самых ужасных и беспросветных пучинах бед.
И было так, что пришлось тем людям начинать все с нуля, строить дома и пахать землю, зачинать детей и растить сады. Все началось заново и много-много лет с тех пор продолжается. Уже и раскинулись богатые города, появились глубокие шахты и чудесные мосты, но до сих пор боятся люди большой воды и, выходя в моря, не решаются отплывать далеко от родного берега, то и дело огибая привычный материк. Да и что там искать, по ту сторону моря? Несколько пустых и бесплодных клочков, бесполезных, как кости оставшихся здесь чудовищ.
Слушая его рассказ, все дивились и охали, и только предводитель каравана не был удивлен. Сердце женщины – вот почему эта пустыня горькая, вся пропиталась солью, так что за тысячу лет не выветрится окончательно.
День за днем шли, как неспешно качается горб верблюда: в одну сторону – день, в другую – ночь, в одну – лютый зной, в другую – мертвящий холод. И не было середины, не было и покоя. Пока однажды караван не достиг самой глубины горькой пустыни.
Впрочем, пейзаж в тот день не отличался от того, что они видели накануне или в любой из дней пути. Только юный принц с высоты своего верблюда, казалось заметил что-то и разглядывал в трубу, захваченную им из путешествия по морю. Что-то привлекло его внимание, и он повернул верблюда, чтобы рассмотреть это ближе, а его верные телохранители отправились с ним. Тогда предводитель каравана велел всем остановиться и сам двинулся следом, так как не мог допустить, чтобы с сиятельным принцем случилось какое-то горе из-за того, что он раньше не был в этой коварной пустыне. Нагнав принца предводитель каравана обнаружил, что тот рассматривает старую лодку, чьи борта рассохлись, а мачта давно сломалась и полуистлевший парус валялся, занесенный песком, как обрывок сброшенной змеиной шкуры. Это было зловещее место, и предводитель каравана стал уговаривать принца двигаться дальше, не приближаясь к нему.
Но молодость не послушала опыт. Как завороженный, принц подошел к лодке и коснулся холеной рукой ее борта. Так что предводитель каравана скривился представив, какой нестерпимо обжигающей должна быть черная древесина на таком солнцепеке. Да, лодка была черной, а не выбеленной солнцем, это-то и пугало знающих путников, как и то, что она стояла, за сотни лет так и не завалившись, назло всем гулявшим по пустыне ветрам и саммумам. Не иначе, как шайтан оставил ее, отчаявшись пересечь пустыню на своем зачарованном суденышке. Недобрый это был знак, ох, недобрый.
Но юный принц нежно гладил борта, будто бы наслаждался прохладой прикосновения, и совершенно не замечал угрожающих странностей. И предводитель каравана хотел снова начать его уговаривать, как краем глаза заметил на горизонте движение. Но это был не другой караван – это был песок! Песчаная буря приближалась к невезучим странникам, и наверняка из-за того, что принц своим царственным прикосновением потревожил дремавшее в лодке зло. На этот раз предводитель каравана не стал уговаривать. Он закричал, призывая искать укрытие и уходить как можно дальше от проклятой лодки. Воины поддерживали его желание, но не принц. Очарованно улыбающийся он удивленно сказал:
– Разве вы не слышите, она же поет?
Не иначе как пустынная джинна околдовала разум принца, навевая ему чарами призрачную песню, которую не слышал никто другой. А тем временем темный язык бури уже поднялся из-за горизонта и принялся откусывать небо, а все услышали страшный гул его приближения. Так что предводитель каравана начал кричать воинам, чтобы те оттащили принца. Вот только те не посмели. Больше смерти боялись они пойти против его воли и дрожали, как слабые травинки под ветром, но не могли приблизиться к нему или убежать искать укрытие. Тогда предводитель каравана решил совершить кощунство, за которое ему бы отрубили руки, и самолично оттащить принца от чудовищных бортов. Он бросился к нему под нарастающий вой, но невидимая сила его откинула, не давая приблизиться к очарованному юноше. А тот гладил борта и словно шутя и играясь начал их подталкивать, то тянуть к себе, будто намереваясь перевернуть увязшую в песке лодку.
Ужас охватил воинов принца и предводителя каравана – уже полнеба скрыли темные песчаные вихри и вой их был громче воя великана-ракшаса. Все они бросились на колени, плакали и умоляли принца отойти от проклятой лодки и не раскачивать ее больше.
А юный принц, разрумянившись и впав в азарт, словно играя в догонялки с красавицей в благоуханном саду гарема, все толкал лодку, хоть и тьма наступала на него, закрывая все небо, хоть и летел песок, и бесновался ветер, но он лишь звонко переливчато рассмеялся и толкнул еще сильнее.
Лодка опрокинулась и мягко легла на песок, как поддавшаяся ласке женщина опускается на ложе. Воды хлынули из нее в тот же миг успокоив саммум, как будто того не было. Соленые бурные воды выливались и заливали все вокруг, не иссякая и не ослабляя свой напор.
Воины повскакивали на ноги, потрясенные и мокрые, а потом взлетели на верблюдов. Но воды лились и уже ноги верблюдов по колено были в воде соленой горькой прохладной и чистой. Предводитель каравана, поседевший под тюрбаном со спины своего верблюда наблюдал за принцем, с блаженной улыбкой сидящем на изогнутом как бедро красавицы борту лодки, еле-еле оторвал взгляд от этого зрелища и сорванным голосом скомандовал уезжать оттуда. Воины послушались беспрекословно, хоть на пути то и дело оглядывались на неподвижно сидящего принца.
Люди на верблюдах спешили, но вода прибывала быстрее. Вот уже верблюдам пришлось плыть. Вот они добрались до возов с товарами и поклажей и перебрались на них, раз уж возы оказались плавучими, а верблюдов привязали к бортам. Вода все прибывала и несла их прочь от зачарованной лодки с зачарованным принцем, к краю пустыни. И тот путь, на который предводитель каравана положил еще десять дней, они проделали за несколько часов до заката. С дикой радостью встретили он полынные холмы на краю пустыни и, добравшись до них, втаскивали обессилевших верблюдов и возы с тюками. Вода тут не прибывала так быстро, а уже просто волнами облизывала холмы, пробуя их на вкус.
Море вернулось в свои берега.
Сердце женщины открылось.